Глен Габбард - Ошибки в психоаналитическом лечении суицидальных пациентов

Аннотация: Автор описывает особенно опасную грань психоаналитического ландшафта, а именно, лечение суицидальных пациентов с серьезными личностными нарушениями. Используя клинический пример вопиющего нарушения границ аналитиком, он характеризует специфические ошибки в контрпереносе, которые приводят к неправильной интерпретации выражения пациентом суицидальной безысходности. К таким ошибкам относятся следующие: дeзидентификация с агрессором, провал ментализации, разрушение аналитического игрового пространства, переживания потерь в личной жизни аналитика, чувство всемогущества, зависть к пациенту и мазохистская капитуляция аналитика. Автор подчеркивает особую уязвимость и ранимость аналитика при лечении таких пациентов.

 Автор статьи: Глен Габбард - Профессор клинической психиатрии Медицинского колледжа Бэйлора в Хьюстоне, штат Техас, и профессор психиатрии в SUNY северной части штата медицинского университета в Сиракузах, Нью-Йорке. Аналитик Центра психоаналитических исследований в Хьюстоне.

Автор почти трех десятков книг по психиатрии и психотерапии, личностным расстройствам и работе с пограничными пациентами, а также более трехсот статей и глав в книгах, написанных совместно с другими авторами.

Получил множество наград от Американской психиатрической и психоаналитической ассоциации.

 

После того как программный комитет Международной психоаналитической ассоциации предоставил мне возможность выступить на конгрессе в качестве основного докладчика, я провел некоторое время, изучая его тему: "Работа на границе". При слове "граница" у меня возникли преставления об опасности, дикой природе и необжитых поселениях, в которых отсутствуют какие-либо ограничения, накладываемые обществом. Одно определение показалось мне здесь особенно уместным: "граница - это та часть территории страны, которая охватывает и отделяет обжитые и удаленные регионы". Второе определение было более прямолинейным: "граница - это барьер, защищающий от нападения". Один из вопросов, поставленных перед аналитиками на конгрессе, заключался в определении таких областей психоаналитического процесса, где мы особенно уязвимы к "атакам", окружены "дикой природой" и подвергаемся серьезному риску в нашей работе. Когда я размышлял над понятиями опасности и границ в психоанализе, у меня возникла ассоциация с психоаналитическим "крушением поезда". Однажды я был непосредственным свидетелем такого "крушения", при котором достаточно компетентный аналитик допустил серьезные ошибки в лечении суицидальных пациентов.

 

Моя карьера в некотором смысле уникальна, поскольку я долгое время занимался изучением двух отдельных направлений. В течение многих лет я наблюдал случаи сильного сопротивления, оказываемого суицидальными пациентами с серьезной патологией характера. Эти пациенты направлялись в Меннингерскую клинику на лечение в качестве последнего, из всех ранее испробованных средств. Я также посвятил большую часть своей профессиональной жизни консультированию, обучению и лечению терапевтов и аналитиков (в количестве свыше 150 человек), которые скомпрометировали себя серьезными нарушениями границ при работе с пациентами.

 

С возрастающей озабоченностью я замечаю, что большинство случаев грубейшего нарушения границ происходит в лечении именно суицидальных пациентов. Мы с легкостью подвергаем строжайшей критике аналитиков, заблудившихся в потемках души при лечении суицидальных пациентов с личностными расстройствами. Я предлагаю вам воздержаться от необоснованной критики и даже презрения к нашим коллегам, а вместо этого попытаться извлечь уроки из их ошибок. В таких экстремальных ситуациях "на грани" мы часто обнаруживаем присущие аналитикам человечность и гуманность, которые становятся обнаженными, подобно шекспировскому королю Лиру, который, теряя надежду, взывает о помощи.

 

Ослепленные всемогуществом и поднявшись к солнцу, эти коллеги обожглись и опалили крылья, вернувшись на землю опозоренными и обесчещенными. Однако они скорее похожи на нас, чем отличны от нас. Суицидальные пациенты по самой своей природе соприкасаются со специфичной и особенно чувствительной сферой, связанной с профессиональным риском для аналитиков. Большинство аналитиков предпочитают думать об аналитической работе как о процессе, имеющем дело с чем угодно, но только не с вопросом о жизни и смерти. В качестве идеального пациента нам хочется иметь умного, образованного, способного к рефлексии и привлекательного человека (в какой-то степени похожего на нас), с внутренним конфликтом, но обладающего сильной мотивацией к пониманию. Такой "желанный" пациент понимает и принимает жизнь и хочет изменить ее, чтобы сделать ее более наполненной. По сравнению с ними, суицидальные пациенты убеждены, в жизни нет ничего значительного и интересного, а лечение психоанализом вызывает у них сомнение. Какой инсайт мог бы превратить жизнь в путешествие, в которое стоит отправиться? У аналитиков учащается пульс, когда такие пациенты a priori отвергают утверждение о том, что инсайт обладает потенциалом к тому, чтобы доказать жизненную полноту и ценность. Несмотря на то, что мы часто называем таких пациентов находящимися "на грани", опыт моей работы в качестве супервизора кандидатов и консультанта своих коллег говорит о большой распространенности такого рода случаев. Эти пациенты, однако, уже переместились с границ в самый центр психоаналитической цивилизации.

 

В связи с вышеизложенным, я собираюсь обсудить показательный случай д-ра Н,аналитика в возрасте 40 лет, который консультировался у меня много лет назад после эпизода, связанного с вопиющем нарушением границ. Д-р Н позволил мне опубликовать подробности его случая для того, чтобы другие аналитики смогли извлечь уроки из его ошибок.

 

Случай д-ра Н

 

Дженни было 35 лет, когда она впервые обратилась к д-ру Н. Пациентка испытывала сильную тревогу и беспокойство. Когда доктор впервые увидел ее в комнате ожидания, он подумал, что такой красивой женщины он еще никогда не встречал. Она начала рассказывать ему о своей трагической жизни, и д-р Н был очень растроган. В какой-то момент своего повествования Дженни вдруг сказала д-ру Н, что он ей очень нравится и спросила, не могли бы они закончить прием, чтобы назначить свидание и начать встречаться. Д-р Н пояснил, что это невозможно, потому что их профессиональные отношения уже начались, и, что ситуацию нельзя повернуть вспять. Дженни была разочарована, однако не утратила мужества и продолжала рассказывать д-ру Н о своих мучениях в детстве, когда мать запирала ее в шкафу. Она также подробно описала инцестуозные сексуальные отношения с отцом, которые продолжались с 5 до 12 лет. Этот ужасный, но трогательный рассказ сильно взволновал д-ра Н. Несмотря на беды ее ранней жизни, Дженни была умной и образованной женщиной. Она поступила на медицинский факультет университета, однако впоследствии бросила его и стала моделью.

 

Казалось, что в процессе лечения сексуализированный перенос Дженни на д-ра Н стал рассеиваться. Однако после окончания нескольких сессий она стала тревожной, а также пять или шесть раз теряла сознание в комнате ожидания. Д-р Н был озадачен. Она казалась депрессивной и описывала свою жизнь как продолжительное желание смерти. Еще у нее часто бывали диссоциативные состояния. Она часто говорила о фантазии самоубийства после расставания с кем-то, кто был ей близок. У нее было стойкое убеждение, что она порочная и грязная, и искупить это невозможно. Несмотря на это, она говорила д-ру Н, что чувствует себя спокойнее, когда находится рядом с ним, и что видит сны о нем, которые ее успокаивают. Она провела много сессий в молчании, и говорила, что д-р Н должен догадываться о том, что она думает.

 

Дженни появилась в офисе д-ра Н в особенный момент его жизни. Он закончил свой собственный анализ за год до того, как начал лечить ее. А также у него еще было несколько серьезных потерь в месяцы, предшествующие приходу Дженни. Его младшая сестра умерла от рака, близкий друг погиб в автокатастрофе, а невеста, расторгнув помолвку, ушла из дома за два месяца до начала лечения данной пациентки. Оглядываясь назад, д-р Н сказал мне, что, возможно, он не должен был браться за лечение такой пациентки, как Дженни, в такой сложный период его жизни. Он пояснил, что, несмотря на то, что он не был влюблен в нее, однако часто чувствовал себя как старший брат, который обязан защищать и спасать сестру от самой себя. Он чувствовал, что это ему удается, когда она говорила, что он помогает ей перестать жить для других.

 

Далее произошел поворот к худшему. После трех лет лечения Дженни стала внезапно замолкать на сессиях. В конце концов, она сказала д-ру Н, что собирается закончить лечение и переехать в другое место. После дальнейших, настойчивых уговоров Дженни сообщила, что ушла с работы и раздала все свои ценные вещи. Она призналась в приобретении пистолета. Дженни заявила своему аналитику, что смерть была бы для нее облегчением. Д-р Н впал в отчаяние. Он увеличил продолжительность сессий с одного до двух часов и перенес время встреч на вечер. Когда он видел ее на удвоенной сессии, то брал деньги только за один час.

 

Д-р Н стал беспокоиться все сильнее, полагая, что ее больше нельзя лечить амбулаторно. Он подбирал ей разные варианты антидепрессантов, но все было неэффективно. Он предложил госпитализацию, чтобы спасти ее от суицида. Она отказалась и от госпитализации, и от дополнительных консультаций. Несмотря на это, д-р Н самостоятельно консультировался у одного известного аналитика из своего города. Выслушав историю, консультант согласился, что госпитализация, вероятно, не будет эффективной, потому что суицидальное отчаяние пациентки не было вызвано острой депрессией, и, следовательно, не пройдет в результате лечения в клинике. Кроме того, она казалась достаточно спокойной и могла убедить любого в отсутствии необходимости принудительного лечения. Даже если бы ей потребовалось убедить судью отпустить ее на свободу, ей удалось бы это сделать, так как она могла выглядеть более здоровой, чем была на самом деле. Консультант порекомендовал д-ру Н продолжать аналитическую работу по исследованию и пониманию ее желания умереть.

 

Пациентка продолжала настаивать, что не страдает от "клинической депрессии". Скорее она пыталась убедить д-ра Н в том, что она ужасный человек. Пытаясь оправиться от недавних потерь в собственной жизни, д-р Н чувствовал себя все более неустойчиво. Он заметил в себе "безудержную пассивность" и ощущение того, что мысли путаются. В какой-то момент он сказал, что мог бы сделать все, что в его силах, чтобы удержать ее от самоубийства. Дженни ответила, что только одна вещь может ей помочь - если он позволит ей остаться у него на ночь. Она объяснила, что ее мучают ночные кошмары о физическом и сексуальном насилии, и что ей хочется хоть раз спокойно выспаться. Д-р Н отказал и объяснил, что спать с пациентами неэтично. В ответ на такое прямое объяснение, Дженни холодно взглянула на него и спросила: "А что важнее? Моя жизнь или ваши глупые этические нормы?" Д-р Н был захвачен врасплох, и после нескольких недель попыток разубедить Дженни, согласился позволить ей переночевать у него. Он полагал, что такая радикальная мера, может быть единственным способом, чтобы сохранить ей жизнь. Он также заметил, что просто не смог бы пережить еще одну смерть. В ту ночь, когда произошло нарушение профессиональных границ, он установил незыблемое правило, что они будут спать в разных комнатах, и что сексуальный контакт исключается. Пациентка согласилась, но через некоторое время пришла ночью к нему в комнату и попросила его обнять ее. В конечном счете, у них произошел сексуальный контакт. Комментируя ситуацию, д-р Н объяснил, что "она соблазнила меня, в то время как я сопротивлялся и просил не снимать пижамы". Он знал, что его карьере может прийти конец, но был одержим фантазией, что он, возможно, спасает ее от смерти.

 

На следующее утро Дженни сообщила д-ру Н о том, что она всегда знала, что он, в конце концов, переспит с ней. Она была уверена, что мужчины считают ее неотразимой. Он ответил, что совершил ошибку и они больше не могут встречаться. Она умоляла его продолжить встречи, но он сказал, что это невозможно.

 

Д-р Н консультировался со мной спустя несколько недель после этого инцидента, и рассказал мне, что совсем извелся из-за произошедшего. Дженни сказала ему, что для нее самым важным было то, что он любил ее, несмотря на то, что он о ней знал. Однако он сильно мучился и начал осознавать присутствие в ней злобных и садистических наклонностей, которые он не заметил ранее. Он сказал мне, что замечал ее садизм, когда она описывала, как обращается с другими, до безумия влюбленными в нее мужчинами. Однако он понял, что не заметил агрессии, направленной на него самого.

 

Он описал огромное чувство вины, потому что начал осознавать, что, переспав с ней, воплотил ее фантазию в переносе, и тем самым повторил травму инцеста с ее отцом. Д-р Н сказал, что моментом, когда он вдруг осознал, что отыгрывается агрессия, явился половой акт. Он спросил ее о контрацепции. Он знал, что она спала с тремя разными мужчинами, и предположил, что она принимает оральные контрацептивы. Дженни сказала д-ру Н, что не может иметь детей, и настояла на том, чтобы он эякулировал в нее. У д-ра Н появилось очень сильное чувство, что она обманывает его. Внезапно он понял, что она пытается унизить его. Он вынул пенис и испытал приступ тошноты. Он почувствовал, что допустил серьезную ошибку в анализе. Однако, мучительно страдая, он сделал показательный комментарий: "По крайней мере, я спас ее от суицида".

 

Обсуждение

 

Данный случай трагической ошибки в психоаналитическом лечении может служить критерием для обсуждения различного вида серьезных нарушений, с которыми я сталкивался в своей работе в качестве консультанта. Также я опишу свои наблюдения, полученные при работе аналитиком или терапевтом, в случаях с коллегами, которые нарушили границы с суицидальными пациентами. Некоторые суждения будут напрямую связаны со случаем д-ра Н, другие ситуации я не смогу обсудить подробно по причине их конфиденциальности. Хотя случай Дженни и д-ра Н включает сексуальное нарушение границ, но я видел много других случаев, которые, несмотря на то, что в них отсутствовал сексуальный контакт, были крайне деструктивны для пациентов. В некоторых случаях обеспокоенные аналитики позволяли суицидальным пациентам жить у себя дома, относясь к ним как к членам семьи, приглашали их с собой в семейные отпуска, ходили вместе за покупками, приглашали в рестораны. Встречались также ситуации, в которых аналитики лечили бесплатно, много и подробно рассказывали пациентам о своих личных проблемах, имели различные контакты с пациентами, не связанные с анализом, например, в общественных местах, а также дома у пациента.

 

Перед тем как начать обсуждение, необходимо дать три пояснения. Во-первых, читатели не должны относиться к заблуждению д-ра Н как к редкостному. Описанный сценарий встречается достаточно часто среди случаев, сопровождающихся нарушением границ, которые мне довелось изучать. Во-вторых, сексуальные нарушения границ происходят по разным причинам, и неправильное понимание суицидальности - это только одна из многих. В-третьих, неправильная интерпретация суицидальности не обязательно сопровождается нарушением границ, и мне не хотелось бы недооценивать важности таких случаев, делая акцент на особой значимости описанного выше случая.

 

Дезидентификация с агрессором

 

Чередования приступов гнева, ненависти, жажды мести и смертоносных фантазий хорошо освещены в литературе о суициде (Ash, 1980; Chavrol & Sztulman, 1977; Heldin, 1991; Kernberg, 1975; Maltsberger & Buie, 1974, 1980; Menninger, 1933). Не подлежит сомнению тот факт, что сам акт суицида оказывается крайне деструктивным для тех, кто остался жить дальше. Члены семьи и друзья самоубийцы часто приходят в ярость от того, что свершилось. Суицидальные угрозы в контексте аналитического лечения могут восприниматься как непосредственная атака на компетенцию аналитика и на его личность. Действительно, суицид - это конечная нарциссическая травма для аналитика. Фактически пациент утирает аналитику нос. После совершения пациентом суицида аналитики и терапевты в большинстве случаев бывают просто потрясены. Когда коллеги консультировались со мной после того, как их пациенты кончали с собой, некоторые из них говорили, что всерьез задумываются о том, чтобы оставить профессию. Другие признавались, что их преследует одна и та же мысль, что они могли пропустить какие-то сигналы от пациентов, которые могли бы предотвратить совершения суицида.

 

Нарушение границ в случаях с суицидальными пациентами часто является следствием неправильной интерпретации агрессии и ненависти. Это утверждение особенно верно тогда, когда суицидальный пациент страдает от последствий детской травмы, как в случае с Дженни. Пациенты, подобные Дженни, которых отец в детстве склонял к инцесту, а мать запирала в шкафу, или испытавшие на себе множество других вариантов "убийства души" (Shelgold, 1979), интернализовали злоупотребляющие (abusive) интроекты, преследовавшие их впоследствии на протяжении всей жизни. Д-р Н отреагировал на этот случай и на клинический материал способом, который избрали бы многие. Он продемонстрировал, что совершенно непохож на насильственных родителей, предприняв чрезвычайные меры, чтобы спасти пациентку от суицида. Такое состояние аналитика, которому я везде даю определение "разидентификация с агрессором" (Gabbard, 1997), является отчаянной попыткой отрицания связи с интернализованной репрезентацией плохого объекта, мучающего пациента. Аналитик может быть всецело поглощен злоупотребляющим объектом, и бессознательно идентифицироваться с ним под воздействием едва уловимого или очевидного межличностного давления со стороны пациента. Многие пациенты, пострадавшие от насилия в детстве, считают, что анализ может выступать в качестве компенсации за их страдания, которой они несомненно заслуживают, и ожидают от аналитика какого-то особого метода лечения (Davies & Frawley, 1992). Традиционные аналитические рамки, внутри которых мы создаем аналитическое пространство для пациента, воспринимаются ими как депривационные и даже садистичные. Они могут настаивать на необходимости большего проявления любви и участия для доказательства того, что аналитик не является таким же чудовищем, как их родители.

 

Д-р Н, подобно многим, был предрасположен к тому, чтобы избежать трансформации в плохой объект, присущий внутреннему миру пациента. Как заметила много лет назад Мани-Кёрл (1956), многие аналитики выбирают эту профессию, бессознательно пытаясь восстановить свои разрушенные внутренние объекты из детства. В то время как нашим намерением является компенсация, а нас вместо этого обвиняют в склонности к деструктивности, то наше профессиональное реактивное образование становится сомнительным, в результате чего может возникнуть сильная тревога.

 

Карл Меннингер (1957) однажды заметил, что профессии, связанные с оказанием помощи другим, предоставляют идеальную возможность скрывать свой собственный садизм. В некотором смысле мы постоянно успокаиваем самих себя в том, что наши мотивы не подлежат сомнению, потому что мы выбрали сферу деятельности, в которой необходимо уметь понимать других людей и помогать им улучшить свою жизнь. Бессознательное стремление очистить диаду от ненависти и агрессии может привести к тому, что аналитик не заметит садизма в переносе. Оглядываясь в прошлое, д-р Н осознал, что мог увидеть агрессивные аспекты Дженни, адресованные лишь другим мужчинам, но не ему.

 

По этой причине садизм пациентки смог "ускользнуть от радара" д-ра Н и овладел им. Злоупотребляющий объект затем поселился внутри аналитика и управлял его сознанием, преследуя его изнутри. В попытке д-ра Н спасти пациентку от суицида, злоупотребляющий объект овладел им и вызвал повторную травматизацию Дженни. Даже в настоящее время злобность, переданная Дженни и ее внутренним объектным миром, продолжает мучить д-ра Н. Он каждый день обеспокоен тем, что его карьере придет конец, если Дженни решит подать жалобу. Таким образом, Дженни поместила саму себя в аналитика и актуализировала фантазию, что эти двое всегда будут вместе. Поэтому он ее никогда не забудет. Она присутствует в нем как чужеродное тело и пятнает его своей испорченностью, которая сопровождает ее с детства. Поэтому и д-р Н теперь чувствует себя "грязным" и испорченным.

 

Существует еще один способ понять, что произошло между Дженни и д-ром Н. Этот способ выходит за пределы ее проекции злоупотребляющего объекта в аналитика. Дженни можно рассматривать как спроецировавшую само-репрезентацию грязного и испорченного ребенка в д-ра Н. В этом сценарии объектных отношений, она идентифицируется с внутренним абьюзным объектом и разрушает д-ра Н, подобно тому, как она была разрушена родителями. Родители, которые издеваются над детьми, могут тайно завидовать их детской невинности (Grotstein, 1992) и пытаются украсть ее через инцест. В аналогичной манере, бессознательно идентифицировавшаяся с злоупотребляющим родителем, пациентка могла желать отобрать у аналитика то, что ощущалось ею как непорочность, поощряя нарушение границ. Конечно, объяснение бессознательных мотивов пациента не снимает этической ответственности с аналитика за ход лечения, независимо от того, какие желания возникают у пациента в процессе лечения.

 

Бессознательная тревога аналитика часто лежит в основе безвыходных ситуаций в случаях с суицидальными пациентами. Эта тревога может быть связана с острым ощущением уязвимости перед лицом сильной деструктивности пациента. Многие аналитики полагают, что их репутация будет подмочена, если пациент совершит суицид. Другие могут испытывать базовую тревогу быть оставленными. Розенфельд (1987) заметил, что в безвыходных ситуациях аналитики могут анализировать свое чувство тревоги, как бы "вступая в тайный сговор" с каким-то одним аспектом личности пациента, одновременно расщепляя или компартментализируя все остальные проявления пациента. В этих случаях психотические реакции в переносе и контрпереносе могут стать ригидными, и аналитик может оказаться парализованным. И ужасные серии отреагирований могут быть видны только извне терапевтической ситуации.

 

Конечно, взаимодополняющей частью ненависти в переносе является ненависть в контрпереносе. Один из наихудших сценариев, который является результатом несдерживания агрессии аналитиком, развивается тогда, когда ненависть в контрпереносе к пациенту не осознается. Это непризнание может привести к катастрофическому отреагированию (Maltsberg & Buie 1974). Аналитики могут бессознательно сообщать пациентам, что они больше не желают их видеть или действительно забыть о назначенной сессии. Один аналитик однажды уехал на неделю в отпуск, не сообщив пациенту о предстоящем отсутствии до самого последнего дня перед отъездом. Действительно, некоторые суицидальные акты могут быть даже ускорены, если пациенты воспринимают своих аналитиков, как отвергающих их (Hending 1991). Фидер (1929) однажды заметил, что "убивает себя только тот, чьей смерти желают другие" (цит. по: Ash 1980, стр. 56). Одним из таких "других" может являться и аналитик.

 

Частично гнев аналитика и его отчаяние могут быть непосредственно связаны с неспособностью пациента стать лучше, которая мешает исполнению всемогущего стремления аналитика вылечить пациента. Селенза (1991) описал терапевта, который не мог выносить негативного переноса пациента, а также негативных чувств в контрпереносе, когда лечение зашло в тупик. Терапевт погружается в сексуальные отношения с пациентом, бессознательно пытаясь избавиться от негативных чувств пациента и своих собственных, надеясь вместо этого поощрить идеализирующий перенос. Сирлз (1979) также отмечал, что сексуальные контакты с пациентами могут быть результатом терапевтического стремления аналитика. При реакциях фрустрации на отсутствие улучшений у пациента, аналитик может поддаться иллюзии, что магический половой акт изменит пациента. Например, д-р Н свято верил в то, что его согласие на сексуальный контакт с Дженни сохранило ей жизнь.

 

Провал ментализации и разрушение аналитического пространства

 

В описанном типе "тайного сговора", отреагированного д-ром Н и Дженни, происходит разрушение аналитического игрового пространства. Дженни не рассматривает д-ра Н, "как если бы" он был ее отцом. Он становится отцом, и инцестуозный акт должен повториться. В свою очередь, д-р Н отклоняется от фундаментальных аспектов аналитической ситуации и не может распознать фактор "как если бы" в контрпереносе, а просто актуализирует роль отца. В таком сценарии объект д-ра Н (Дженни) конкретно идентифицируется как спроецированная часть субъекта (аналитика). Аналитик здесь относится к пациенту так, как будто последний был частью его самости (Gabbard & Lester, 1995). Разница между символом и объектом теряется, и оба участника диады переходят к конкретному символизму, при котором происходит прямое уравнивание символа и символизируемого. (Segal, 1975).

 

В подобных безвыходных ситуациях происходит folie a deux (сумасшествие на двоих) - совместный психоз в переносе и контрпереносе. Психоз очерчивается диадой и предполагает специфичную, но ограниченную неспособность тестировать реальность, которая не распространяется на другие ситуации. Фактически, д-р Н мог вполне квалифицированно проводить лечение других пациентов в то же время, когда совершенно запутался в лечении Дженни. Это сумасшествие на двоих является следствием атак на аналитическое мышление, которые непосредственно связаны с деструктивными желаниями пациентки. Как замечает Розенфельд (1987) при обсуждении безвыходных ситуаций, "временами аналитики попадают в ловушку определенного мыслительного процесса, которое в действительности означает отсутствие мышления".

 

В своем восприятии Дженни как части себя, д-р Н также демонстрировал неудачу ментализации, встречающуюся достаточно часто в безвыходных ситуациях с суицидальными пациентами. Он упустил тот факт, что взгляд Дженни на суицид и суицидальность совершенно отличается от его собственного. Д-ра Н тревожил ее суицидальный настрой, он рассматривал ее состояние как кризисное, и делал все, что было в его силах, чтобы отговорить ее от совершения суицида. Тем временем Дженни думала о суициде как о спасении. Это был способ избавиться от невыносимого отчаяния. Это ощущение развилось, когда она была ребенком, у которого есть единственный способ выйти за пределы чувства замкнутости и невозможности вырваться из инцестуозных отношений. Отсюда проистекает адаптивный аспект ее суицидальности, который действительно обеспечивает и поддерживает ее ощущение превосходства и последовательности и дает ей силу, для того, чтобы жить дальше.

 

В романе Уолкера Перси "Любитель кино" ("The Moviegoer") хронически суицидальная Кейт преподает урок главному герою Бинксу Боллингу:

 

"Они все думают, что я собираюсь убить себя. Это утка. Конечно, всё совсем наоборот: суицид - это единственное, что позволяет мне жить. Всякий раз, когда мне чего-то недостает, я должна всего лишь подумать о самоубийстве, и через две секунды я уже бодра. Но если я не смогла бы убить себя, - ну, тогда бы я сделала это. Я могу спокойно обходиться без нембутала или детективных романов, но не могу жить без мыслей о суициде".

 

Суицидальность и совершение суицида - не одно и то же. Задача аналитика научить пациента различать импульсы к действию и фантазию (Gabbard & Wilkinson, 1994; Lewin & Schulz, 1992). Многие пациенты с серьезными личностными расстройствами и сильными детскими травмами действительно суицидальны, и необходимо тщательно оценивать риск суицида. Я не преуменьшаю потенциальную опасностью летальных попыток таких пациентов. Аналитику никогда не стоит недооценивать угрозу суицида. Я хочу подчеркнуть здесь тот факт, что излишняя тревога о риске может препятствовать способности аналитика ясно и четко думать о функциях и значениях суицидальности пациента. Неудача д-ра Н в ментализации, явилась причиной самодеструктивности, основанной на ошибочном понимании суицидальной склонности Дженни. Д-р Н не смог содействовать развитию символического мышления у пациентки, при котором фантазии и действия различаются. Примечательно, что спустя семь лет после сексуального эпизода, Д-р Н узнал, что Дженни все еще воздерживалась от совершения суицида.

 

Всемогущество и утрата

 

В настоящее время мы считаем психологию аналитика не менее важной, чем психологию пациента, и поэтому должны принимать во внимание состояние д-ра Н во время нарушения границ. В предшествующий год он закончил собственный анализ, его сестра умерла от рака, в автомобильной катастрофе погиб его лучший друг, а также от него ушла невеста. Его рана была свежа, и перспектива еще одной потери, а именно, его пациентки, сильно его беспокоила. Он пытался справиться с этим чувством незащищенности и ранимости, в результате которого возникла особая уязвимость к тому, чтобы принять на себя ответственность за свою пациентку. Он не мог предотвратить потери близких ему людей в своей личной жизни, но он должен был иметь возможность компенсировать эти потери, сохранив пациентку. В ответ на депрессивные тревоги у него внезапно возникли маниакальные защиты, и он стремился любой ценой сохранить пациентку. В то время он не видел всемогущества в своей позиции, но, по мере того как он стал оглядываться на происшедшее, он начал осознавать это. Д-р Н написал мне спустя нескольких лет после консультации со мной: "Я сильно верю в то, что любовь может вылечить, и что я могу исправить психологические неудачи с помощью силы воли и личного обаяния, но мне приходится иметь дело с постоянным напоминанием о неизбежных ограничениях/ошибках такой точки зрения и о необходимости играть с понятием всемогущей помощи, и о том, что оно значит для моей собственной потребности в помощи и потребности пациента в ком-то всемогущем". Его неспособность настоять на госпитализации, когда он был убежден, что пациентка собирается покончить жизнь самоубийством, наглядно свидетельствует об убеждении, что только он мог спасти пациентку. По крайней мере, его коллеги в клинике могли бы предложить ему альтернативные стратегии лечения и помочь дистанцироваться от данного случая для того, чтобы акцентировать внимание на контрпереносе.

 

Подобно большинству других случаев, сопровождающихся серьезным нарушением границ, между д-ром Н и Дженни существовало уникальное "совпадение". У него была очень сильная бессознательная потребность лечить с помощью любви, и, таким образом, разыгрывать специфическую форму объектных отношений, а именно - всемогущий лекарь и благодарный пациент (Gabbard, 2000a). Родители д-ра Н развелись, когда он был еще совсем ребенком, и он потратил много времени, пытаясь спасти свою мать от депрессии и подавленности. Он всегда чувствовал, что мать не встречалась с мужчинами, которые были бы достойны ее. Д-р Н заметил, что Дженни была очень похожа на его мать, и, оглядываясь назад, он мог видеть, как он повторно разыгрывал свою детскую попытку спасти мать в ситуации с Дженни. Мы можем предположить, что сходство с его матерью могло бы сделать ее еще более запретной и даже более соблазнительной. С другой стороны, у пациентки была сильная потребность препятствовать такому разыгрыванию и разрушать его терапевтическое рвение, а также его профессиональную репутацию. Чем больше она расстраивала его планы вылечить ее, тем больше он усиливал свои героические попытки изменить ее. Уникальность такого "совпадения" отражалась в том факте, что д-р Н никогда прежде в своей карьере серьезно не нарушал границы пациентов. После случая с Дженни он решил вернуться к личному анализу. В последующие годы после инцидента с Дженни у него не было никаких нарушений границ с пациентами.

 

Аналитики, которые вступают в такой вид сумасшествия на двоих с суицидальным пациентом, часто забывают, что представляет собой анализ. Они приходят к убеждению, что их аналитические знания и обучение бесполезны и неэффективны, и, что только их личность может спасти пациента. Такая парадигма спасения может принимать форму дефицитарной модели, в которой аналитик приходит к выводу, что реальное действие способно компенсировать то, что отсутствовало в детстве (Gabbard & Lester, 1995). В случае д-ра Н концепция восполнения дефицита конкретизировалась во вставлении пениса во влагалище. Такая регрессия от фантазии к конкретному действию, а именно к телесному внедрению, демонстрирует то, как аналитики в подобных ситуациях могут войти в психотическое состояние. Такое примитивное измененное состояние может привести к тому, что они начинают воспринимать фантазии и желания пациентов почти буквально.

 

Сексуализация в подобных ситуациях может стать защитой от безжизненности. Чувства несуществования очень хорошо описаны в литературе об инцесте (Bigras & Biggs, 1990; Gabbard, 1992). Серьезное повреждение чувства самости у жертвы инцеста приводит к ощущению безжизненности. Аналитики могут переживать аналогичные чувства, особенно когда пациент отстраняется и становится полностью поглощенным планированием суицида. (Gabbard, 1999). Сексуализация может предложить надежду на то, чтобы привнести жизнь и новые ощущения и пациенту и аналитику, что является тщетной попыткой возродить к жизни лечение, которое было бездействующим (Coen, 19992; Gabbard, 1996).

 

Однако сексуализация может вызвать самодеструктивную капитуляцию перед пациентом. Д-р Н полностью осознавал, что он жертвует собой, чтобы спасти пациентку. Другие аналитики также мазохистски уступают суицидальному пациенту, чтобы продемонстрировать, как сильно они заботятся о них. (Gabbard & Lester, 1995). Некоторые из наших коллег становятся известными, потому что лечат "невозможных" пациентов, которых не будут лечить другие аналитики. Несмотря на то, что многие из них очень талантливые люди, среди них существует определенная подгруппа, которая воссоздает ситуацию, часто отражающую проблематичные взаимоотношения с их собственными родителями. Тем самым они могут пытаться доказать свою значимость эмоционально дистанцированным родителям, которые их отвергали, или проработать чувство ранней брошенности. Подчинясь пациенту, они способны ощущать внутреннее тайное всемогущество и грандиозность, и даже идентификацию с Христом, в которой они рассматривают самих себя, как страдающих за грехи других, пытаясь изменить других людей. Такая мазохистская позиция может отражать ужас повторения потери раннего объекта в своей личной жизни. Их желание подвергнуть риску свою собственную карьеру рассматривается как меньшее из зол по сравнению с еще одной потерей. После переживания недавних личных утрат аналитики могут быть особенно привержены тому, чтобы любой ценой спасти пациента, а не испытывать еще одну потерю объекта, который уже терроризирует их.

 

Д-р Н, например, был готов нарушить этический кодекс. Он увеличил количество часов, перестал взимать плату за дополнительное время и удовлетворил желание пациентки переспать с ним, что являлось его героической попыткой продемонстрировать ей, что он достаточно о ней заботился, чтобы пытаться спасти ее жизнь. Он четко понимал, что в результате может потерять собственную карьеру. То, что для стороннего наблюдателя казалось несомненным повторением инцеста, было представлено аналитиком как благородная жертва.

 

Я всегда ощущал, что существует особый вид иронии в том, как рационализируется нарушение границ с суицидальными пациентами. Логическим обоснованием неаналитических интервенций, которые приводят к нарушениям границ, является то, что только радикальные отклонения от аналитической ситуации могут подействовать на пациента. Ирония заключается в том, что такие сложные и травмированные пациенты являются именно теми пациентами, которым необходимо сдерживание и четкое ощущение границ в лечении, чтобы избежать повторных травм и отсутствия границ, которые они испытывали в детских ситуациях.

 

Конечно же, я не являюсь сторонником применения жесткого метода в лечении пациентов с ранними травмами, поскольку я всегда поддерживал гибкость в лечении таких пациентов (Gabbard, 1997; Gabbard & Lester, 1995; Gabbard & Wilkinson, 1994). Здесь важна поддерживающая, эмпатичная, холдинговая среда. Я акцентирую внимание на том, что во имя гибкости серьезные нарушения границ рационализируются без учета того факта, что они просто разыгрывают детские травмы, вместо того, чтобы сдерживать и понимать их через аналитический процесс.

 

Заключение

Какие уроки мы можем извлечь из описанных трагических нарушений в психоаналитическом лечении? Начнем с того, что мы должны отдавать себе отчет в том, что ни при каких обстоятельствах не должны ругать пациента за нарушения аналитика. У пациента нет профессионального кодекса поведения, но у него есть право протестировать ограничения аналитического сеттинга. Как однажды заметила Бетти Джозеф (2001), "у пациента есть право попытаться соблазнить аналитика. У аналитика нет права позволить себе быть соблазненным". Однако угроза суицида постепенно и незаметно проникает в психику аналитика. Эта ситуация ставит нас лицом к лицу с теми ограничениями, которые у нас, как у аналитиков, присутствуют. Очевидный урок, который можно извлечь из этих случаев - что анализ не всегда является подходящим методом лечения суицидальных пациентов, и нужно рассматривать возможность применения других методов. Другой аспект психоанализа - это его близкая граница с психиатрией, и, при необходимости, мы должны учитывать знания и опыт коллег, работающих в других областях, а именно, в психофармокологии, электро-конвульсивной терапии и иметь представление о методах лечения в психиатрических больницах. В таких случаях мы можем извлечь большую пользу из того, как тесно соприкасается психиатрия с психоанализом. Временами мы можем переоценивать воздействие психоаналитического лечения.

 

Однако в некоторых ситуациях мы недооцениваем эффективность анализа. Иногда аналитики слишком рано отказываются от силы сдерживания и понимания и, в результате, быстро и опрометчиво предлагают неправильные решения. Д-р Н вспоминает, что он систематически уклонялся от интерпретации враждебности Дженни в переносе. Он с робостью пояснил, что большая часть его работы по интерпретации была направлена на ее взаимоотношения с другими мужчинами. Когда ей стало "скучно" от лечения на втором году, он спросил ее, есть ли у нее злость по отношению к нему, но она отрицала любой вид враждебности. В последние недели лечения он сказал ей, что испытывает муку. Она ответила с особенной нежностью, сказав, что не хотела причинять ему боль или беспокойство. Она также сказала, что ему стоит гордиться тем, что удалось сохранять ей жизнь на протяжении такого долгого времени, и это не его вина, что у неё были ранние детские травмы. В последствии он распознал в этом манипулятивную уловку.

 

Следующий урок, который необходимо извлечь из тщательного изучения подобных случаев заключается в том, что у нас, аналитиков, присутствует много амбивалентности по отношению к практике психоанализа. Нашей любви к анализу постоянно угрожает бессознательная ненависть (Steiner, 2000). В работе нам приходится выдерживать сильное напряжение. Мы требуем от себя такой самодисциплины, которая редко встречается в других профессиях. Временами аналитическая роль переживается нами как смирительная рубашка, из которой мы очень хотим освободиться. Д-р Н не единственный аналитик, у которого есть фантазия о том, что любовь является более эффективным средством, чем лечение. Во многих случаях ненависть также подогревается глубоким чувством обиды и негодования по отношению к нашему обучающему аналитику или институту. (Gabbard & Lester 1995).

 

Такая бессознательная ненависть к аналитической роли может быть частично связана с завистью к пациенту. Ассиметричность аналитического сеттинга заключается в отказе в удовлетворении потребностей и запросов пациента, и это этическая необходимость. Очевидно, что возможность получать безграничное внимание другого человека 4 или 5 раз в неделю в течение часа является роскошью. Мы, аналитики временами хотим получить подобное внимание. Ференци, например, отмечал, что он пытался дать пациентам то, чего он сам недополучил от собственной матери (Dupont, 1988). Однако аналитическая ситуация ухудшает эту проблему, потому что она увеличивает рану и усиливает боль. Другими словами, чем больше Ференци давал своим пациентам, тем больше он чувствовал свое собственное лишение. Он даже пытался проводить эксперименты по взаимному анализу, чтобы попытаться получить что-то от пациента для удовлетворения своих собственных потребностей. Однако он отказался от этого эксперимента, когда осознал, что это приводит к определенным проблемам.

 

Несмотря на это, в последующие годы, когда я консультировал случаи серьезных нарушений границ, я был поражен тем, как часто взаимный анализ Ференци возникает в качестве рационализации желания лечь на кушетку с пациентом и рассказать о своих собственных проблемах пациенту. Кажется, что овладение ненавистью в диаде вступает в такой вариант отыгрывания. Фридман (1995) отметил, что в работах Ференци можно увидеть связь между взаимным анализом и персекуторной ненавистью. Ференци начал практиковать взаимный анализ, потому что это позволило ему выразить пациенту свою ненависть и освободиться от нее, будучи прощенным. Поэтому он начал взаимный анализ, так как это позволяло ему раскрыть свою ненависть пациенту и быть прощенным за нее. Ференци чувствовал, что аналитику необходимо принять проекции ненависти пациента, затем рассказать о них пациенту. К сожалению, он также рассматривал ненависть как нереальную и потенциально управляемую посредством всепоглощающей любви аналитика. Однако, как замечает Фридман (1995): "признание того, что некоторая форма любви может являться адекватной и/или оказывать лечебный эффект на страдания пациента, только усугубляет требования пациента получить такую любовь, и это сопровождается невыносимым давлением на аналитика, в результате чего он испытывает очень сильный стресс".

 

Другой урок, который следует извлечь из работ Ференци и случая д-ра Н, а также из других случаев с ошибками в анализе, заключается в том, что многие суицидальные пациенты ищут "достаточно плохой объект" (Gabbard 2000a; Rosen, 1993). Такие пациенты отчаянно нуждаются в аналитике для сдерживания злоупотребляющего интроекта, который разъедает их изнутри и заставляет страдать. Аналитики, которые не позволяют себе быть трансформированными в плохой объект, вынуждают пациента усилить попытки для достижения ненависти и агрессии внутри диады (Fonagy, 1998; Gabbard, 2001). Аналитик обязан противостоять магнетическому притяжению и не идентифицироваться с агрессором. Мы должны уметь распознавать, что такие аспекты пациента приводят в ярость, раздражают, являются деструктивными и злоупотребляющими, и мы должны уметь владеть нашими собственными реакциями. Роль аналитика заключается именно в том, чтобы быть ненавидимым, и чтобы понимать эту ненависть, не отрицать неприятные аффективные состояния, и чтобы распознать их в родительских фигурах (или других) за пределами кабинета.

 

Случай д-ра Н также иллюстрирует тот факт, что консультация (с другим аналитиком) полезна, но в то же время не является панацеей. Мы можем выбрать аналитика, который скажет нам то, что мы хотим услышать. Мы можем исказить процесс, скрывая определенные аспекты лечения. Мы можем проигнорировать совет консультанта. Мы можем тайно надеяться на то, что ни один человек, находящийся за пределами квазиинцестуозной диады аналитика и пациента, не способен понять особые и уникальные аспекты конкретного суицидального пациента (Gabbard, 2000b). Консультация может иметь огромную значимость, но только в том случае, если аналитик выбирает консультанта, который способен рассматривать ситуацию с другой точки зрении, и которому позволяется делиться своей точкой зрения с тем, кого он консультирует.

 

Существует очень тонкая грань между альтруистическим желанием помочь нашим пациентам и всемогущим стремлением вылечить их. Мы должны избегать квази-иллюзорного убеждения, что только мы можем помочь пациенту и, что только наша уникальная личность, а не знания и техника, является эффективной и значимой. Мы должны также признать, что у нас, как у аналитиков есть ограничения, и, что мы можем потерять некоторых пациентов. Такая точка зрения помогает избежать сценария мазохистической уступки, в которой мы жертвуем собой, пытаясь слепо, но грандиозно спасти другого человека.

 

Многие из нас пренебрегают заботой о самих себе, когда обучаются анализу. Самое первое, чему учат спасателей на воде - необходимо самому быть в безопасности, перед тем как пытаться спасать утопающего. Если это правило не соблюдается, то вместо одного могут утонуть двое. Нам следует воспользоваться этой философией в обучении. Необходимо заботиться о своей личной жизни и быть уверенными в том, что наши собственные потребности удовлетворены, перед тем как предпринимать попытку спасать других людей. Очевидный урок, который можно извлечь из изучения таких случаев заключается в том, что суицидальные пациенты в состоянии утащить нас вниз вместе с ними, несмотря на наши самые героические усилия. Наш долг состоит в том, чтобы делать все от нас зависящее, чтобы держаться на воде.

Журнал электронных публикаций ИППиП№4 декабрь 2004

Перевод К. Корбут

Видео-урок "Как установить Денвер" на компьютер.